За несколько дней до нашего интервью Диёра и ее команда провели в Ташкенте большой благотворительный показ Saadi Couture. Мероприятие организовали в рекордные сроки – всего за десять дней. Диёра признается: команда вымотана, работали буквально сутками. Тем не менее на нашей встрече она выглядит все такой же собранной и энергичной. Несмотря на то что анонс показа и старт продаж билетов запустили лишь за двое суток до события, поддержать бренд приехал внушительный светский десант из Казахстана. В основном это клиентки Saadi Couture, но много и тех, кто дружит с Диёрой или искренне симпатизирует ей, наблюдая за ее жизнью в соцсетях.
В Казахстане ее действительно любят: в прошлом году ее выступление на форуме Be Woman вызвало полный аншлаг. «Я сама удивляюсь, как это вообще возможно, – рассуждает Диёра. – Но, знаете, мне и правда казахский менталитет близок. Вы открытые, прямолинейные, свободные. А у нас все гораздо более завуалировано. Все так тонко, что никогда не поймешь по лицу человека, что он, например, тебя недолюбливает. Традиция такая: если ты воспитанный, ты обязан быть вежливым даже с теми, кто тебе неприятен. Обязан улыбаться и поддерживать общение».
Вы наверняка к своим годам в совершенстве овладели искусством распутывать интриги?
Я, если можно так выразиться, просто вышла из игры. Ушла из светского общества. Перестала тратить время на бесконечные мероприятия. На свадьбы хожу до сих пор – ведь это большой, светлый повод. Но остальное стало отнимать слишком много энергии. Когда я с головой ушла в работу, когда сначала появились свои дети, потом приемные… После всего пережитого, после интриг и предательств я вдруг осознала одну вещь. Люди, которым ты щедро посвящаешь время, растворяются в воздухе при первой же твоей ошибке. Рядом не остается практически никого, кроме семьи и, может быть, пары старых школьных друзей. «Светское» общество с тобой лишь до тех пор, пока у него есть к тебе интерес. Или у тебя – статус. А если этот статус исчезнет – хоть в лепешку расшибись, пытаясь сохранить связи, – для этого общества ты просто перестанешь существовать.
Разве вы теряли свой статус? Со стороны, например, этого не было заметно.
Был такой момент. Я с детства знала: брак должен гарантировать благополучное будущее – мое и детей. Для девочки, выросшей в среде, где важно все – как ты выглядишь, с кем дружишь, как себя ведешь, – это очень сильная установка. Я видела как это общество формировалось у меня на глазах, насколько сложно в нем лавировать, насколько важны связи, знакомства, правильные отношения. Я себя берегла для завидного жениха. Так и получилось. Я вышла замуж за Бабура. Я его любила – его невозможно было не любить, но он оказался сложным человеком. Брак был тяжелым, очень абьюзивным, с жесткими контрастами – от ношения на руках до уравнивания с землей. Такими были мой первый урок и мой первый учитель, показавшие, что за любовью, расчетом, идеальным на вид мужчиной не всегда кроется сказка.
Его смерть разделила мою жизнь на две части. Через два года после его ухода я влюбилась снова. Мой будущий супруг совершенно не вписывался в привычные рамки: за плечами два брака, много детей. А я – эдакий садовый цветочек, пусть и вдова, но из строгой семьи, где внешняя картинка всегда должна оставаться идеальной. Совсем неважно, что происходит внутри, если снаружи все выглядит красиво. Естественно, семья была в шоке, и имела на то полное право. У меня начался конфликт с родственниками, и друзья, знакомые, все просто от меня отвернулись. Люди могли развернуться и уйти, заметив меня на улице, или демонстративно покинуть ресторан, когда я туда заходила. Мы уехали за границу.
Помню ваш пост, где вы писали, что ваша пара через многое прошла. Что вы переступили через свои принципы, страхи, правила. Сделали многое из того, что сами осуждали. Этот конфликт с родными уже исчерпан?
Да. Потребовалось время. Несмотря на резонанс, связь всегда оставалась, и сейчас, после долгой разлуки, любовь друг к другу, впитанная с рождения, преодолевает все. Семья всегда поддержит. Мои родители были современными, европеизированными людьми, но из своей среды я впитала жесткий негласный свод правил о том, что можно, а что нельзя. Ночные клубы, сигареты, маты, вызывающее поведение – все это было для меня абсолютным табу.
Оказавшись в социальной изоляции в Стамбуле, я прожила там с мужем четыре года. Помню, как сидела и думала: сколько же времени я потратила на то, чтобы заслужить одобрение общества, на выстраивание своей репутации, на услужение; насколько ложными были мои убеждения, которые разделяли девушек на черное и белое – в зависимости от народной молвы. Сначала была тоска и боль.
Мы себя на Востоке так воспитываем: мнение общества – это и есть мы. Но это испытание стало поворотным. Через боль и унижение мое эго терпело крах. В какой-то момент я спросила себя: «Хорошо, представим, что у меня нет вообще ничего. И что?» Я оглянулась вокруг – море, люди, жизнь. Оказалось, что жизнь дает тебе даже большее ощущение полноты, когда ты не обременен социальной ролью и ожиданиями других. Шагнув в свой главный страх – в ужас общественного осуждения, – я вдруг осознала, что это совсем не страшно. Это даже хорошо. Есть такая фраза: «Великий рев раздается в твоем сердце, когда ты уже не зависишь от мнения окружающих, – это рев свободы».
В 2010-х годах вас позиционировали как узбекскую принцессу. Вы себя тогда ею ощущали?
Я вообще не понимаю, почему меня так называли, ведь я никогда не «принцессилась». Возможно, дело в том, что тогда Instagram требовал красивую картинку. Нужно было показывать только «нарядное». Я делала тот образ под запрос времени – гламурный, чуть отстраненный и недосягаемый, с долей самоиронии. И посмотрите мои социальные сети сейчас – какой контраст (смеется).
А зачем вам вообще понадобилась публичность?
У каждого человека есть свое предназначение, миссия. И пока ты его не реализуешь, жизнь будет тебя побивать и к нему подталкивать. Мне кажется, я умею точно и красиво облекать эмоции в слова. Я много читаю, пишу стихи, делюсь своими мыслями и вижу огромный отклик. Но я никогда не думаю о себе как об умной женщине, которая всего достигла и теперь учит других жизни. Нет, я сама работаю с психотерапевтом, когда бывает нужно. Многие из нас – проводники: если Бог вкладывает в меня мысль в нужный момент и она отзывается в сердце другого человека, значит так и должно было случиться.
Но были вещи, которые вы делали абсолютно осознанно. Например, когда заговорили об абьюзе.
Это был осознанный шаг и огромный риск – это очень влиятельная семья. Во-первых, я могла ранить их. Во-вторых, это отец моей дочери. Но я понимала: моя история – почему я терпела, зачем оставалась, о чем жалею, – может поддержать многих женщин. Когда в Казахстане произошла трагедия с Салтанат, я поняла, что молчать, имея опыт и влияние, – это трусость. И подумала: конфликт двух-трех людей – ничто по сравнению с тысячами женщин, которым нужна помощь. Я ожидала чего угодно – осуждения внутри семьи, обиды, непонимания, отречения. Но совершенно не была готова к огромному потоку хейта именно от женщин. Тех самых, кому я хотела помочь. Мне писали: «Зачем ворошить прошлое спустя десять лет? Зачем позорить его семью?» И в их словах была правда. Читать это было больно.
Как отреагировала ваша семья?
Очень плохо, хотя это ничто по сравнению со всем, через что они со мной прошли. Они долго со мной не разговаривали. Меня поддержали только папа и муж. Папа сказал: «Я даже не буду разбираться. Для меня моя дочь всегда права, а остальное все пусть идет к черту». А муж добавил: «Никто не вправе тебя судить. Я всегда с тобой». Они вдвоем буквально укрыли меня собой. Но сколько бы я с этим ни работала, все равно реагирую на негатив. Например, проходит показ одежды. Я получаю сотни теплых поздравлений, но спотыкаюсь о пять комментариев: «Силуэт однообразен». И все. Всю ночь мне снятся футуристические гротескные образы, которые нужно срочно воссоздать.
То есть чужие слова все равно на вас влияют?
Я очень самокритична, во мне много контроля и перфекционизма. Это опасный путь: идеализация и стремление быть лучшей во всем отдаляют от себя настоящей – которая, может быть, хотела бы сидеть где-нибудь в футболке и шортах, есть чипсы и ничего не делать. Мне бывает стыдно за свое благополучие, за удачи во всех проектах, и мне все время хочется это компенсировать работой и служением на износ. Многим женщинам все время кажется, что нужно становиться еще лучше, добрее, чище, но, возможно, счастливее проживет жизнь как раз та, кто вообще ничего не доказывала, ни к чему не стремилась, не пыталась бесконечно себя улучшать. Та, которая дает себе право быть несовершенной.
Требовательность к себе вы воспринимаете как недостаток или достоинство?
Я понимаю, что всего достигла сама, без внешних ресурсов. Хотя, когда об этом говоришь, никто, конечно, не верит. Да и не будет верить. Каждый свой бизнес я начинала буквально в кустарных условиях, с очень малого. Например, пекарню – с того, что пекла шоколадные торты у себя на кухне. Через два года за счет оборота мы постепенно смогли открыть уже десять кафеен. С платьями было так же. Мы с мамой и одной швеей сделали три детских платья. Просто красивые платья – и все. Я их опубликовала в Instagram. Так шаг за шагом и вырос бизнес. И да, я действительно финансово независима. Мне было легче, чем другим. Во-первых, у меня уже была к моменту становления суперлояльная аудитория. Во-вторых, я могла позволить себе риск, потому что за мной стояла семья и мне было куда вернуться.
Иногда бывало обидно за обесценивание обществом моих достижений за счет того, что за спиной – влиятельные семьи. Но в какой-то момент я поняла, что это – игра эго. А кому нужно, чтобы мои заслуги обязательно приписали мне или были оценены? Для чего мне оставаться в истории? Все это про желание угодить, про желание быть признанной. Сиюминутное признание мы покупаем ценою неимоверных усилий. А я слишком хорошо поняла, что такое смерть, после того как увидела ее в глаза, когда разбился мой первый супруг. Все временно, а вложения во временное тщетны.
Как, по вашим ощущениям, к вам относятся окружающие? По Instagram создается впечатление абсолютного обожания.
Мне кажется, кого-то я могу раздражать. Иногда думаю: если бы я сама встретила человека, похожего на себя, который делает миллион вещей одновременно, постоянно что-то вещает, живет в бешеном ритме, – меня бы такой человек точно раздражал. Потому что это слишком: слишком активно, слишком многосторонне, как торт, в котором все коржи разного вкуса. Но такие бывают. Мы, женщины, вообще, как вода, можем воплотиться в любом образе.
Вы выросли в семье с высокими стандартами. А к своим детям вы требовательны?
Родители на самом деле не были требовательными в прямом смысле. Мама, например, никогда не говорила: ты должна вот это и это. Просто она сама была настолько великолепной – красивая, высокая, тонкая, невероятно собранная, вежливая, добрая, внимательная ко всем – что мне казалось: достичь такого уровня невозможно. Это была моя собственная высокая планка.
То есть вы не из тех, кто считает, что родители во всем виноваты?
Этот этап я уже прошла. И теперь, когда сама стала мамой, четко понимаю: дело вообще не в родителях. Мы, дети, сами все усложняем. Зачем я решила, что обязана дотянуться до маминой планки, превзойти ее, чтобы заслужить одобрение? Она ведь никогда этого не требовала – я сама это придумала. Мне кажется, большинство родителей хотят от нас только одного: чтобы у нас все было хорошо. А мы уже сами возводим поверх этих простых вещей сложные внутренние конструкции.
У вас четверо детей: двое родных и двое приемных. Как вообще пришла мысль удочерить девочек?
Мне кажется, это один из самых больших поступков, на который вообще способен человек. Еще есть двое – в общем у меня четверо приемных детей. Я не воспринимаю это как героический поступок. Я десять лет прожила в Москве, люблю этот город, но меня часто обижало отношение к приезжим рабочим. Каждый раз, видя несправедливость, я не могла пройти мимо. Подходила и напоминала людям историю: во время войны узбеки приютили и спасли тысячи сирот, которых привозили к нам целыми эшелонами. Этот образ вжился в мою память как обыкновенный, поэтому для меня сложным было не принять детей самой, а именно ввести их в нашу семью. Ведь для кровных детей это огромный стресс.
Я объясняла им свое решение так: я настолько счастлива, что вы у меня есть, так благодарна Богу за это благополучие – давайте выразим эту благодарность через действие. Давайте примем в свою семью тех, кто тоже является созданием Бога, и позаботимся о них. Это будет глубокой формой благодарности. Видите, даже тут я пытаюсь окупить свое благополучие (смеется).
Ваши дети ладят между собой?
Они привыкли друг к другу. Но я не скажу, что они очень любят друг друга. Родные дети между собой близки, а приемным не сразу было легко. Это абсолютно естественно. Не хочу заставлять детей быть лицемерными. Если они чувствуют дистанцию – значит, чувствуют. Я не собираюсь заставлять их играть какую-то роль. Возможно, по отношению к ним я в каком-то смысле и поступила несправедливо. Но я не хочу растить детей в парниковой среде. Говорю им: «Ну трудно вам – значит, проходите через это. Ничего страшного. Вы и так живете в раю».
И последнее: что о вас чаще всего понимают неправильно?
Периодически я чувствую скепсис аудитории: «Ну конечно, с ее-то стартом легко раздавать советы». Этот барьер очень сложно пробить, но я попробую. В открытости и делении своим духовным опытом – моя миссия.