Театральный сезон уже начался. Над какими проектами вы сейчас работаете и есть ли среди них такие, которые особенно вас волнуют или заставляют выйти за пределы привычного профессионального языка?
Недавно мы закончили съемки оперы «Орфей и Эвридика» для Оперного театра Монте-Карло. Это музыкальный фильм в студийном формате по опере Глюка. Партию Орфея исполняет выдающаяся Чечилия Бартоли – художественный руководитель Оперы Монте-Карло, а я отвечаю за костюмы.
Для меня это абсолютно новый формат – в кино я раньше не работала. Театр и кино очень сильно отличаются с точки зрения сценографии и костюма. В театре мы работаем в двадцати метрах от зрителя, а в кино – крупные планы, камера видит все совершенно иначе. Приходится по-другому обходиться с фактурой, цветом, светом. Есть цвета, которые прекрасно смотрятся на сцене при театральном освещении, а в кино работают совсем по-другому.
После «Орфея и Эвридики» меня ждут еще несколько проектов – «Дон Карлос» в Кальяри в январе следующего года и пьеса «Птицы» в античном театре в Сиракузах.
Вы как-то говорили, что не планировали надолго задерживаться в театре, а в итоге остались в нем почти на 15 лет. Что театр дает вам такого, чего вы не нашли в живописи или дизайне?
Я всегда знала, что моя жизнь будет связана с искусством. В детстве я очень любила рисовать, поэтому родители отдали меня в художественную школу. После Лондона я вернулась в Казахстан и поступила в Академию имени Жургенова. Но в какой-то момент мне стало этого недостаточно, и я решила попробовать себя в театре – как художник и сценограф. Идею, кстати, подсказала моя старшая сестра Асель, ее впечатлила автобиография Франко Дзеффирелли. Я подумала: почему бы и нет? Многие художники начинали с театра: Лев Бакст, оформлявший балеты Дягилева, Александр Бенуа, Николай Рерих, Пабло Пикассо.
К тому же я совсем не представляю жизни без музыки – через нее мы глубже всего передаем мысли и чувства. В живописи для этого есть краски. А театр все это соединил: музыку, живопись, архитектуру. Музыка задает тон, а сцена становится ее продолжением. Для меня она – невидимая архитектура мысли.
Театр – это вообще другой мир, где все оживает. Чистое волшебство. Однажды на оркестровой репетиции меня вдруг охватило чувство радости от мысли, что я нашла свое место.
Ваш путь довольно необычен: Лондон, архитектурный дизайн, работа в английском бюро, а потом Алматы и академическое художественное образование. Это было возвращение к своим корням или, наоборот, попытка начать все заново на своих условиях?
Наверное, и то, и другое. Изначально я хотела учиться станковой живописи в Академии художеств в Петербурге, но родители решили, что образование в Англии даст больше возможностей. Поэтому я окончила Chelsea College of Arts по специальности Fine Arts, затем училась в Мидлсекском университете на архитектурном дизайне. Год проработала в архитектурном бюро в Лондоне. Мне нравилось, но тяга к живописи все равно привела меня в Академию имени Жургенова.
Сейчас я понимаю, как сильно мне пригодился опыт в архитектуре и дизайне. Она дал мне ощущение пространства, перспективы, цвета, понимание пропорций. В театре, как и в живописи, сцена – это полотно. Только в живописи я создаю мир и оставляю его неподвижным. А в театре я создаю мир, в который входит человек. Он начинает жить, двигаться, меняться вместе с актером. И важно не просто придумать образ, а увидеть, как он живет.
Можно сказать, что ваша профессия существует на пересечении искусства и производства: сначала возникает образ в голове художника, а потом его нужно воплотить силами десятков людей, уложившись в бюджет и сроки. Вы человек скорее интуитивный – или контролирующий? И что происходит, когда реальность начинает спорить с вашей картинкой в голове?
В нашей профессии без контроля никак. Есть стереотип, что творческие люди не способны быть дисциплинированными, собранными и всегда витают в облаках. Это неправда.
Когда я приступаю к работе, после тщательного изучения либретто и музыки, мы с режиссером создаем общую визуальную концепцию, определяем бюджет – это основа, если хотите, техническое задание. Далее проектируется сценическое пространство, создаются чертежи, макеты и декорации, детализированные эскизы костюмов. Конечно, между задумкой и реализацией – длинный путь, и ожидание не всегда совпадает с реальностью. Бывает, что-то идет не по плану, изначальная идея будто ускользает. Переживаешь, переделываешь, дорабатываешь. Но со временем я научилась относиться к этому спокойно. Я не из тех художников, которые говорят: «Я так вижу, и точка». Театр – это слаженная работа большой команды, и именно из этой синергии рождается что-то невероятное.
Вы создаете костюмы для персонажа, которого до вас уже придумали композитор, драматург и режиссер. Есть ли вещи, которые вы никогда не позволили бы изменить, даже если режиссер или театр с вами не согласны?
Все зависит от проекта. Как правило, уже есть музыкальный материал, либретто и режиссерский замысел. Они задают общее направление и во многом определяют творческий процесс. Но внутри этих рамок для меня всегда идет поиск нового – именно так я расту в профессии. Мой главный принцип заключается в том, что компромисс возможен в форме, но не в смысле.
Театр вообще не место для авторского упрямства – мы создаем не отдельное произведение, а общий мир. При этом сотрудничество – это не отсутствие позиции. Я всегда буду защищать внутреннюю логику образа.
Если предлагаемое изменение разрушает характер персонажа и его путь в спектакле – для меня начинается принципиальный разговор. Поскольку костюм должен соответствовать характеру героя, а его производство укладываться в бюджет и отведенные сроки.
Вы выросли в семье, где ваша фамилия уже сама по себе была частью публичного пространства. В какой момент вы почувствовали, что вам важно иметь собственное имя? И насколько вообще вам хотелось отделить свою профессиональную судьбу от судьбы семьи?
Такого желания у меня абсолютно не было. С детства я любила искусство и музыку, и это довольно плавно привело меня к тому, чем я занимаюсь сейчас. Это не было попыткой кому-то что-то доказать или от кого-то отделиться. Просто внутренняя тяга к прекрасному сама сформировала мою профессию. При этом родители всегда меня поддерживали. Они не связаны с театром или живописью, но любят и ценят искусство. Мама любит классическую музыку и играет на фортепиано – у нас с ней это общее увлечение. А в театр я действительно пришла по совету сестры. Так что, в каком-то смысле, семья повлияла на мой профессиональный путь – просто не так, как это обычно представляют.
Вы как-то говорили, что вас задевают комментарии о том, что известная фамилия якобы помогает вам добиваться успеха. Вам когда-нибудь приходилось работать вдвое больше именно потому, что вы понимали: ошибку вам простят меньше, чем другому человеку?
Конечно, задевают – как и любого человека. Я понимаю: у каждого свои стереотипы, убеждения и свое мнение. Но иногда комментарии ранят, особенно когда они необоснованны. Ошибки совершают все. Не думаю, что мне их прощают меньше. Скорее, я сама долго не давала себе права на ошибку – боялась подтвердить чужое предубеждение. Была к себе более требовательна, не позволяла расслабиться.
А потом просто поняла: работу за меня никто не сделает. Я делаю свое дело и ничего никому не собираюсь доказывать. Моя профессия приносит мне огромное удовольствие.
Работа над каждым спектаклем – это колоссальный труд, который со стороны не всегда заметен. Ты сутками не отключаешься – постоянно в мыслях, в идеях, с музыкой в голове. Не все это знают, но это так.
Ошибки совершают все. Не думаю, что мне их прощают меньше. Скорее, я сама долго не давала себе права на ошибку – боялась подтвердить чужое предубеждение.
Ваша сестра, Асель Тасмагамбетова, активно занимается вопросами образования и экологии. Возникало ли у вас желание когда-нибудь соединить ваши профессиональные миры и сделать совместный проект?
Можно сказать, у нас уже есть совместный проект, точнее, я преподаю в ее школе «Шокан». Четвертый год веду у старшеклассников AP Art – углубленный курс по искусству, где мы собираем портфолио и готовимся к поступлению. В основном ребята потом идут в архитектуру, промышленный и интерьерный дизайн, в другие направления, связанные с визуальным искусством. Мне очень интересно работать с этим поколением. У них совсем другой взгляд и на искусство, и на технологии – благодаря им я лучше понимаю, как сегодня мыслит молодежь.
Вы много работаете с казахским национальным материалом. Что для вас сегодня означает национальная эстетика? Есть что-то, чего вы боитесь в работе с национальной темой?
Национальные проекты – самые сложные. Это наша идентичность, то, с чем мы живем и растем, наша культура. И каждый видит ее по-своему, считая свое представление единственно верным. Поэтому такие проекты всегда подвергаются критике. Национальный материал рассматривают буквально под лупой: «этот орнамент не такой», «а горы в XVIII веке в этом регионе выглядели иначе».
Но театр – это не документальное кино и не музейный экспонат. Он работает на впечатление. Мы не документалисты, мы художники, сценографы. Для меня национальная эстетика – это не просто орнамент, костюм или набор узнаваемых кодов. Это более глубокий пласт: способ видеть мир, чувство меры, цвета, пространства, отношение к природе и памяти. То, что формируется культурой задолго до того, как мы начинаем это осознавать.
Больше всего я боюсь поверхностности: когда национальное превращается в декоративный прием, в стилизацию ради стилизации. Для меня важно сохранить глубину и достоинство материала, но при этом не относиться к традиции как к музейному экспонату. Художник должен иметь право на интерпретацию, иначе искусство перестанет развиваться.
В мае в Astana Opera состоялась премьера оперы «Аппак – дочь Кыпчакская». Это был огромный, по-настоящему монструозный проект, над которым мы работали больше года. Кажется, мы побили все рекорды по количеству костюмов, реквизита и декораций. Именно поэтому я отношусь к таким постановкам с особым вниманием.
Театр – это не документальное кино и не музейный экспонат. Он работает на впечатление.
Вы – художник, архитектор, сценограф, в 2019 году стали Заслуженным деятелем Казахстана. Но если убрать все титулы, как бы вы себя охарактеризовали? Кто такая Софья Тасмагамбетова?
Мне трудно определить себя одной профессией. Я, скорее, человек визуального мышления, а театр – пространство, где оно обретает форму. Мне интересно создавать что-то новое – по сути я наблюдатель, превращающий увиденное в образ.