В июле этого года Джама Нуркалиева покинула пост генерального директора «Целинного» – институции, которую создавала и развивала восемь лет. И едва ли не сразу в арт-среде начали обсуждать, каким будет ее следующий шаг: за эти годы Джама накопила редкий для нашего региона опыт создания культурной институции практически с нуля, а потому любая ее новая идея неизбежно вызывает интерес. В нашем новом арт-номере мы поговорили о том, куда этот опыт приведет ее теперь. Сложилась эта история особенно удачно: интервью у Джамы взяла художница и режиссер Саодат Исмаилова – одна из главных фигур современного искусства Центральной Азии, а автором фотографий стал Саид Атабек, один из важнейших художников Казахстана. В итоге разговор о том, каким может стать искусство региона завтра, состоялся между тремя людьми, которые во многом определяют его сегодня.
Если вернуться на десять лет назад, мне кажется, примерно тогда в Центральной Азии начался какой-то новый процесс. Что, на твой взгляд, принципиально изменилось за это время?
Я сама постоянно думаю о том, какой большой путь мы прошли. С одной стороны, десять лет – много, с другой – очень мало для той культурной практики, которой мы занимаемся. Наверное, основной сдвиг для меня заключается в том, что общество повернулось к критическому осмыслению реальности, но уже от собственного лица. Произошел какой-то фундаментальный переворот. До этого мы довольно долго жили в состоянии, когда кто-то за нас пишет историю, кто-то за нас думает – государство, международные организации, кто-то еще. Возможно, не потому, что мы решили переложить эту ответственность, а потому, что у нас не было инструментов или ресурсов.
Последние десять лет, мне кажется, маркируют этап новой ответственности и нового подхода к тому, как говорить о собственной истории. И искусство здесь – удивительный способ понять, где мы вообще находимся и куда можем двигаться дальше. Конечно, это связано и с большими вопросами поиска идентичности, ее принятия, а для кого-то – непринятия. Эта дискуссия существует до сих пор, но за последние годы она сильно трансформировалась.
Но почему именно последние десять лет? С момента обретения независимости прошло уже 35 лет, выросло не одно поколение. Почему процесс самоосознания не произошел сразу? Какие факторы здесь сыграли главную роль – политические, экономические, культурные?
Думаю, все вместе. С обретением независимости мы испытывали огромную надежду на становление новой реальности – реальности независимого государства. Но методология и способ мышления не меняются за год, два, десять и, возможно, даже 20 лет.
Есть распространенное суждение: людям сначала было не до искусства, потому что искусство якобы для элит, а потом, когда базовые потребности оказались закрыты, они начали им интересоваться. Мне кажется, это не совсем так. Думающие люди существуют в любом поколении. Этот процесс шел всегда. Другое дело, что он не был приоритетным для государства и не всегда воплощался в больших публичных инициативах.
В Казахстане, например, огромным проектом стал перенос столицы. Это был не просто переезд министерств: предпринималась попытка создать новую интеллектуальную среду, туда перемещались институции, театры, часть культурной инфраструктуры. Первые 15 лет этот процесс был невероятно воодушевляющим. Люди были захвачены идеей построения нового государства, новой идентичности, новой культурной точки.
Большую роль сыграли и международные организации. Goethe-Institut работает в регионе уже несколько десятилетий, Фонд Сороса активно действовал с конца 90-х. Был период, когда они активно предлагали критический дискурс, новые способы осмысления и возможность соприкосновения с другим интеллектуальным ресурсом, в том числе – с языком актуального искусства.
Недавно я была у Улана Джапарова, и он рассказал смешную историю. Когда-то он позвонил Лене Воробьевой из уличного автомата и спросил: «Лена, что вы там делаете?» Она ответила: «Ой, Улан, ты знаешь, мы теперь занимаемся только актуальным искусством». Он положил трубку и долго думал: а что это вообще значит? Он архитектор, всегда занимался искусством, но сам этот переход от «искусства» к «актуальному искусству» был очень показательным.
А примерно десять лет назад у части общества появилось желание сделать что-то самим – для себя, у себя, внутри страны. Возникло много параллельных инициатив: Aspan Gallery, Евразийский культурный альянс, проекты Дины Байтасовой. «Целинный» начался восемь лет назад, а до этого было еще около двух лет экспериментов с Astana Contemporary Art Center.
То есть это был логичный этап развития общества, а не внезапная рефлексия из ниоткуда. Просто появилась идея, что культурную практику можно сомкнуть с обществом: не оставлять ее закрытой внутри профессионального круга, а выходить в диалог.
Почему, на твой взгляд, этот процесс раньше и заметнее всего проявился именно в Казахстане? Если смотреть на Центральную Азию в целом, Казахстан во многом оказался первопроходцем, причем здесь одновременно возникло несколько независимых инициатив.
Мне кажется, здесь сыграло роль в том числе переизобретение образовательной и научной среды. Частью этого процесса стали Nazarbayev University и программа «Болашак». Огромное количество студентов отправлялось учиться в международные университеты с обязательством вернуться и работать в стране. Произошел большой приток людей с международным опытом и пониманием того, как могут быть устроены разные проекты.
При этом люди, которые начинали многие энтузиастские культурные практики в Казахстане – Дина, Влад, я (Дина Байтасова, Владислав Слудский. – Tatler), – учились в международных университетах за свой счет, потому что особого государственного запроса именно на культуру тогда не было: гораздо больше внимания уделялось экономике, медицине и другим направлениям.
Но Казахстан, и особенно Алматы, очень сильно выиграл от переноса столицы в Астану. В Алматы остался бизнес. И город, где традиционно было очень много художников, получил определенную свободу. Здесь возникли пространство и возможность что-то создавать.
Именно здесь начала развиваться культура меценатства – понимание того, что частное лицо может поддерживать культурный проект. Сегодня эти отношения тоже сильно изменились. Меценаты уже не просто спонсоры, а соавторы структур, они участвуют в стратегическом планировании: как строить проекты, как обеспечивать их жизнь, как финансировать. Стало ясно, что искусство не нужно просто спонсировать – в него нужно вкладывать.
Сегодня реальность Центральной Азии уже совсем иная: появляются новые музеи, фонды, биеннале, частные коллекции, существует огромный международный интерес к региону. А производство знания – история искусства, критика, исследования, кураторская мысль, образование – развивается с той же скоростью, что и видимая инфраструктура?
Развитие, безусловно, идет, но очень неравномерно. Нельзя сказать, что существуют структуры, которые системно взяли на себя эту задачу. Я анализировала образовательную среду в Казахстане, и здесь практически нет университетских программ, которые могли бы работать с экспериментальными форматами и соединять академическое знание с вопросами современной культуры. При этом интерес молодых академиков к современной культуре и искусству серьезно вырос. Междисциплинарность стала практически нормой, способом сблизиться и обсуждать идеи.
«Целинный» тоже сыграл в этом свою роль. Изначально нам было важно работать с локальными темами и академиками, которым интересно происходящее в регионе. Сейчас я вижу более молодое поколение исследователей – недавно была на конференции, где встретила исследователей из Кыргызстана и Узбекистана, – и видно, насколько они уже подготовлены к тому, чтобы их исследования трансформировались в художественные проекты. Десять лет назад подобное взаимодействие воспринималось совершенно иначе.
Но при этом сохраняется перекос в сторону социальных наук. В гуманитарной среде гораздо больше интереса к социологии и антропологии, чем непосредственно к искусству. Возможно, нужна система грантов и поддержки, потому что о современном искусстве по-прежнему очень мало пишут на хорошем профессиональном, многослойном языке.
Риторики социальных сетей для этого недостаточно. Это прекрасный способ распространять знания и идеи, но для настоящего погружения нужна другая форма взаимодействия. Особенно учитывая, что в истории современного искусства региона все еще много белых страниц.
И здесь возникает проблема доступа. Откуда молодой студент вообще должен узнать, что исследование истории искусства может стать его профессией? У нас нет большого регионального критического журнала, устойчивой среды, в которую можно просто войти. Получается определенный вакуум: в него попадают отдельные люди, но для большинства встает почти стена. Как ее разрушить?
Для этого нужно создавать профессиональные возможности. Человек приходит, например, на выставку современного искусства – в музей, в «Целинный», в галерею. Если он чего-то не понял – начинает искать материал, интересоваться художником, тем, как сделана работа, какая идея лежит в ее основе. Начинает разворачиваться контекст. Если ему хочется идти глубже, у него должно быть несколько вариантов. Он может читать состоявшихся академиков. А если сам находится в процессе обучения, должен иметь возможность включить это в свою образовательную программу.
Я задавала нашим университетам вопрос: почему ваши программы сформированы вокруг экономики, маркетинга, IT? Как гуманитарные школы создают знания о современной практике – современном искусстве, архитектуре, дизайне? Мне отвечали: «Нам некому это написать, у нас нет экспертизы, мы не можем сами придумать такую программу, а создавать ее слишком долго и сложно даже в формате minor».
Получается, огромный пласт проходит мимо университетов. Но если, например, IT-инженеры не понимают, как работает общество, как работает воображение, как все это соприкасается с гуманитарным знанием, то как они смогут создавать что-то этически важное? Если говорить о профессиях будущего, огромное количество вопросов будет связано именно с этикой, с пониманием того, кто такой человек, какое у него место в мире. Такого уровня разговора с фокусом на художественные стратегии и осмысление у нас пока действительно нет.
Но ты как раз работаешь над идеей образовательного проекта. В регионе сохранилась очень сильная академическая школа: композиция, рисунок, монументальное искусство, ремесло преподаются на высоком уровне. При этом критического и аналитического мышления, которое приводит к современному искусству, часто не хватает. Как у тебя возникла потребность создать новую образовательную структуру?
Ты совершенно права: формат художественной академии работает во всем регионе. Это почти столетняя региональная история, и практика действительно передается на очень высоком уровне. Вопрос скорее в актуальности этих знаний. Молодые художники выпускаются в XXI веке, владея программой, сформировавшейся в совершенно другое время. Я не хочу называть это знание устаревшим – оно прекрасно и в каком-то смысле находится вне времени. Но возникает вопрос: как имплементировать его сегодня?
Художник не обязан отказываться от своей практики. Возможно, ее как раз необходимо сохранять. Но он должен знать, что за последние 50 лет в искусстве произошло огромное количество важных вещей. Как это было сделано? Кто были эти люди? Почему их эксперименты оказались важны для истории искусства и человечества вообще? Я вижу много художников, прекрасно владеющих определенной техникой, но не имеющих доступа к знанию о том, что еще существует сегодня. А если нет такого предложения, человек даже не может представить альтернативы и оказывается в тупике.
В Казахстане и регионе много экспериментальных школ, краткосрочных курсов, где соединяются теория и практика. Это очень важно. Но мне захотелось сделать более долгосрочную программу – условно на год или два, где студенты могли бы соединить теорию и практику на серьезном профессиональном уровне, услышать локальные и международные голоса.
Мне важно, чтобы это была лаборатория мышления, а не просто очередная энтузиастская инициатива. Я изучала много подобных проектов в мире, поэтому это не попытка изобрести велосипед. Мне кажется, мы просто созрели для параакадемического формата, который не будет ни академией, ни университетом. Возможно, на первом этапе мы даже не будем выдавать диплом.
Я вижу сотрудничество с международными университетами и художественными школами, где существуют похожие курсы и чьим студентам было бы интересно приезжать в регион. Фокус будет достаточно конкретным: художественные стратегии, кураторские практики и история современного искусства.
То есть школа будет открыта для студентов не только из Казахстана, но и со всего мира?
Конечно. Хотя в первую очередь она создается для людей из Центральной Азии, которые не всегда могут позволить себе уехать далеко. Здесь они смогут встретиться с профессионалами высокого уровня и получить доступ к полноценной инфраструктуре – мастерским, практическим занятиям, специалистам с разной оптикой.
Я вижу это как своего рода эпицентр, куда можно будет приезжать. Возможно, международные студенты будут участвовать в летних школах или программах обмена, а в течение года будет основной поток студентов, поступивших через open call и экзамены.
И принципиально важно сделать это образование бесплатным.
Мне очень нравится, например, SOMA в Мексике – экспериментальная школа, которая намеренно не выдает диплом и не предлагает жестко структурированную формацию. Она ориентируется прежде всего на художников и дает им возможность соприкоснуться с большими именами, с теорией и практикой, а дальше самостоятельно имплементировать полученное знание.
Еще мне кажется важным, чтобы у работы был видимый результат – проекты, выставки. Когда ты видишь, как все происходит на практике, у тебя формируется другое понимание. Выставка не должна быть случайностью: однажды повезло куда-то попасть – и все. Должна существовать регулярность: галерея, пространство, возможность постоянно делать выставки, open studios, встречаться и обсуждать работы.
Мне кажется важным и то, что ты говоришь о международных студентах. Мы много размышляем о Центральной Азии как о целостности, и это необходимо, но есть риск замкнуться внутри собственной региональности. Искусство ведь в конечном счете находится за пределами географии и геополитики. Как особенности нашего региона могут быть внедрены в структуру образования, не превращая ее в замкнутую систему?
Начну издалека. Когда я смотрю на большие устоявшиеся образовательные и художественные институции XX века, вижу, что многие из них встретили XXI век с огромным количеством вопросов. Есть очень продвинутая публика, умеющая работать с колоссальным объемом информации, смыслов и нарративов, глобально переосмысляющая формат институций в XXI веке. На чем они должны фокусироваться? Как удерживать внимание – и одновременно создавать новое? Должны ли они производить художников для рынка, и что делать, если самого рынка нет?
На этом фоне регион, который очень долго был закрыт от многих процессов, оказывается в совершенно особенной ситуации. Наша уникальность – в ни на что не похожем сочетании исторического прошлого, языков, разных типов сознания и той исторической несправедливости, которая за последние 20 лет уже была довольно отчетливо артикулирована.
Но наступает следующий этап – переосмысления. Какие альтернативные идеи мы можем предложить? Возможно, это звучит самонадеянно, но у нас действительно есть возможность предложить новые идеи. А не просто работать в логике большого рынка: скоро нас «откроют», купят работы в коллекции – и на этом интерес закончится.
Риск такого экзотизирующего сценария совершенно реален: вокруг региона действительно существует определенный ажиотаж. И именно поэтому необходимо создавать интеллектуальные структуры, которые позволят не просто удержать этот момент интереса, а рассуждать проактивно, не только рефлексируя постфактум – интеллектуально консолидироваться и думать о том, куда мы идем дальше. Мне бы очень не хотелось, чтобы все закончилось так: никто ничего не знал, потом все внезапно узнали, на какое-то время решили, что это было интересно, а дальше ничего не произошло. Хочется создавать длинные связи и проекты, способные каким-то образом сконфигурировать следующие 30 лет.
Может быть, это утопическое рассуждение. Но десять лет практики «Целинного» уже оказали большое влияние. Я вижу это в работе коллег, в том, как воспринимаются определенные проекты. Когда существует понимание того, что это такое, меняется реакция, уровень взаимодействия и уровень предложения. Поэтому мне хочется смотреть дальше. И очень важно при этом не потерять собственную ценность.
Наша уникальность – в ни на что не похожем сочетании исторического прошлого, языков, разных типов сознания и той исторической несправедливости, которая за последние 20 лет уже была довольно отчетливо артикулирована.
Ты упомянула «Целинный». Мне всегда казалось важным, что институция занималась не только выставками, но и образовательными программами, семинарами, круглыми столами, а еще издательской деятельностью и исследованиями, направленными внутрь собственной истории. Ты хотела бы продолжить эту линию?
Да. В какой-то момент я поняла, что наш publishing никогда не был издательством в классическом смысле. Это была прежде всего идея, как работать с авторами и какие темы нам интересны. Получился очень кураторский подход к издательской деятельности.
Мне хочется его продолжить. Огромное количество авторов продолжают работать, думать, исследовать. И важно расширять эту связь, потому что публикации в конечном итоге существуют для более широкой аудитории. Я знаю, что многие люди, которые не могут приехать в Алматы и находятся далеко от эпицентра этих инициатив, смотрят публикации, читают, покупают книги. Иногда мне кажется, они относятся к этому даже с большим трепетом, чем те, кто физически находится здесь.
А существует ли вообще единая центральноазиатская художественная сцена? Или это в какой-то степени конструкция, придуманная извне?
Не думаю, что сегодня существует гомогенное понимание центральноазиатской сцены. Но мне кажется, мы уже довольно хорошо друг друга чувствуем и видим.
Я теперь часто бываю в Бишкеке и наблюдаю, насколько сцена там связана. Для меня это стало приятным удивлением, потому что раньше мне казалось, что все очень индивидуалистично: каждый направлен внутрь собственной практики и за ее пределами его мало что интересует. Но в Бишкеке я увидела огромное количество диалога. Не обязательно прямого – не в смысле «мы с тобой сделали совместный проект». Художники и сообщества рефлексируют и отвечают на вопросы, которые буквально витают в воздухе. Эта связь совершенно естественная.
И здесь снова возникает вопрос: что вообще считать регионом? Можно говорить о нем как о содружестве художников, которые исследуют одни и те же темы или используют близкие художественные методологии. Еще Фонд Сороса в свое время создавал в Алматы определенную гравитацию, сюда приезжали люди из разных стран. Резиденции Улана Джапарова, Lazy Art существуют уже около 20 лет. Это слишком долгий период, чтобы считать подобные связи случайным увлечением.
А как ты видишь взаимодействие с Узбекистаном?
Мне хотелось бы более интенсивного художественного обмена, чтобы мы чаще видели узбекских художников здесь и казахстанских – в Узбекистане. На Бухарской биеннале, например, было семеро художников из Казахстана – и совсем молодые авторы, и представители старшего поколения. Это выглядело абсолютно логично и органично. Да, существуют разные практики и разные способы видеть мир, но мне было очень приятно наблюдать регион как уже достаточно большую, представленную сцену.
Надеюсь, что с появлением новых институций в Узбекистане произойдет настоящий рост производства выставок, визуального языка, взаимодействия – и вместе с ним возникнет колоссальный интерес к самим себе, к собственным художественным практикам.
Значительная часть новой культурной инфраструктуры Центральной Азии сегодня появляется благодаря частному капиталу, государственным инициативам или сочетанию того и другого. Как образовательная институция может сохранять интеллектуальную независимость, оставаясь при этом финансово зависимой от этих структур?
В Казахстане законодательство об эндаументах пока ориентировано прежде всего на образование и не распространяется в той же степени на культурную среду. И я понимаю логику: образовательные инициативы всегда нуждаются в устойчивой поддержке. Необходимо постоянно обеспечивать саму возможность размышления.
Для меня важно, чтобы идея эндаумента могла быть имплементирована в новую образовательную институцию. Речь не идет о какой-то гигантской публичной системе или обязательстве государства. Это будет довольно компактная лаборатория, но концентрация интеллектуальных сил в ней, надеюсь, окажется очень высокой. Если впоследствии возникнет интерес к взаимодействию со стороны государственных или частных университетов – прекрасно.
Но мне хотелось бы сохранить независимую часть, когда эндаумент обеспечивает организации доход, позволяющий свободно мыслить и не зависеть каждый раз от того, получит она очередной грант или нет. Если отсутствие гранта означает отсутствие работы, об интеллектуальной независимости говорить сложно. Мы вообще должны отойти от представления, что образование или культура обязаны немедленно что-то «отдать назад». Они отдадут, но совершенно в другой форме.
Интеллектуальная независимость при наличии финансовой независимости возможна. Во Франции, например, государство понимает необходимость такой поддержки и выделяет средства – возникает синергия. У нас государственные проекты пока заняты другими масштабными задачами. Поэтому, возможно, подобная деятельность будет эффективнее именно в экспериментальном формате.
Представим, что мы снова разговариваем через десять лет – в сентябре 2036 года. Что бы тебе хотелось увидеть?
Я бы хотела понимать, что наше общество умеет думать. И что мы умеем думать вместе. Мне хотелось бы быть уверенной, что мы способны на это как страна, как регион, как люди.
Все практики, которыми мы занимаемся, в своей основе гуманистические. Они направлены на человека и на то, чтобы человечество находилось в постоянном диалоге с собственными действиями. Человеческая природа невероятно многогранна и сложна: мы создаем себе множество проблем, а потом пытаемся их решить.
Иногда мы забываем, что все вместе живем на одной планете. Мы бесконечно делим: эта страна, этот город, этот язык. Настолько сильно боремся за эти определения, что перестаем видеть более глобальные общие проблемы, с которыми столкнемся вне зависимости от того, на каком языке разговариваем. Мне хотелось бы, чтобы работа, которой мы занимаемся, помогала нам не разрушать, а созерцать, созидать, думать и что-то строить вместе.
Человеческая природа невероятно многогранна и сложна: мы создаем себе множество проблем, а потом пытаемся их решить.
Мне кажется, этим ответом ты практически резюмируешь весь наш разговор. Если мы сможем выстроить устойчивое осознание происходящих вокруг нас процессов и станем задавать вопросы, которые из этого вытекают, тогда и нынешний интерес к Центральной Азии перестанет быть чем-то временным.
Да. И еще мне хотелось бы, чтобы мы перестали задавать вопросы с позиции человека, который ждет внешней валидации. Чтобы нам не нужно было, чтобы кто-то пришел и сказал: «А вы, оказывается, ничего». Хочется уйти от ощущения, что мы должны быть кем-то оценены. Конечно, любая интеллектуальная практика существует в глобальном контексте и будет в нем оцениваться. Но мне хочется, чтобы исчез запрос на необходимость перед кем-то стараться и что-то доказывать.
Мы уже готовы разговаривать на равных. За последние десять лет была проделана огромная домашняя работа. И совсем молодое поколение задает эти вопросы особенно остро. Мне кажется, мы наконец начинаем встречаться на равных.
Важно избавиться от страха, что мы можем кому-то не понравиться, что то, что мы делаем, окажется «недостаточно хорошим». Но уверенность в себе тоже требует работы. Нужно много думать, много знать и постоянно находиться в контакте с этим знанием.
Важно избавиться от страха, что мы можем кому-то не понравиться, что то, что мы делаем, окажется «недостаточно хорошим».
То есть перестать быть объектом чужого взгляда и стать субъектом – обрести собственную агентность. Но при этом не нужно отказываться от взаимодействия с другими. Для меня, например, очень интересным опытом была ретроспектива в Мексике. Я заметила, что там мне задавали совсем другие вопросы. На Западе я довольно часто сталкиваюсь с одним нелюбимым вопросом: меня спрашивают, какими духовными практиками я занимаюсь. Я всегда отвечаю: «Моя духовная практика – это монтаж. Другой нет». Мне кажется, здесь проявляется определенное состояние общества. Когда происходит политический или экономический кризис, высвобождается пространство, которое люди пытаются заполнить поиском новых способов почувствовать себя увереннее. Нечто похожее мы переживали во время перестройки. А в Мексике или, например, в разговорах с аудиторией из Ближнего Востока вопросы часто направлены непосредственно на практику.
Например, какие?
Как думать о структуре нарратива? Откуда возникает свободная форма нарратива? Я сама училась на кинорежиссера: тебе преподают крепкую драматургию, существуют законы, на которые ты опираешься. Но как потом выйти за их пределы?
Образование фундаментально необходимо, потому что сначала мы встаем на него ногами, а затем начинаем его переосмыслять. Если речь идет о time-based media, возникает вопрос времени: как ты о нем думаешь, как его понимаешь? Или вопрос нарратива: как ты его строишь, к чему обращаешься? Или звук: как его понимать, как с ним работать, на какую методологию опираться, как думать через звук?
Мне интересны такие вопросы. Они говорят о живом процессе, о том, как строится практика. А вопрос о духовной практике для меня в каком-то смысле мертвый. Ты ничем не можешь помочь человеку, если у него нет интереса к жизни и хотя бы к изучению самого себя.
Конечно, я не хочу обобщать и говорить, что на Западе задают только такие вопросы, а где-то еще – только другие. Но несколько раз это повторялось настолько отчетливо, что я задумалась: видимо, существует определенная потребность. Возможно, мы вообще живем в момент, когда меняются точки культурной гравитации. И искусство это неизбежно отражает – какой бы формы оно ни было, оно всегда связано со своим временем.
И именно поэтому мне так интересен проект в Бишкеке. Я вижу, насколько художественная сцена там самоорганизована – и сколько порядка существует внутри этой самоорганизации. Меня поразила эта внутренняя целостность.
Мы очень часто ищем внешнюю валидацию, существуем внутри эффекта discovery. Нам хочется, чтобы нас «открыли», как будто мы какое-то спрятанное блестящее сокровище, которое однажды обнаружат и оно засверкает. Мне кажется, от этого необходимо уходить в сторону гораздо более устойчивого осмысления. И на бишкекской сцене я увидела именно это – диалог, который существует со временем и во времени. В нем есть какая-то удивительная красота и даже благородство. Не нужно ждать очередного discovery – все открытия уже произошли. Настало время очень много работать над тем, чтобы отличаться от прежних версий самих себя – возможно, неуверенных и травмированных.
Мы очень часто ищем внешнюю валидацию, существуем внутри эффекта discovery. Нам хочется, чтобы нас «открыли», как будто мы какое-то спрятанное блестящее сокровище, которое однажды обнаружат и оно засверкает. Не нужно ждать очередного discovery – все открытия уже произошли.
Тогда, наверное, заключительный вопрос. Чем сегодня занимается Джамиля Нуркалиева? Насколько я понимаю, сейчас у тебя два больших направления – образовательный проект в Алматы и новая инициатива в Бишкеке.
Мой уход из «Целинного» был довольно логичным. Я понимала, что хочу сделать новые проекты. И мне было важно, чтобы они не были копией того, что я уже умею делать. Мне хотелось испытать саму себя и придумать что-то, что станет дополнением к экосистеме региона. Чтобы следующие проекты – мои или моих коллег – не дублировали существующую среду, а расширяли ее.
Поэтому я решила, что образовательный проект важно делать именно в Алматы. Я по-прежнему вижу Алматы одним из эпицентров региона с точки зрения возможности рассуждать и создавать. Здесь очень насыщенная сцена, очень много акторов, и поэтому образовательная инициатива, базирующаяся в Алматы, кажется мне логичной. Проект поддерживают частные патроны, и мы как раз думаем над системой, которая позволит обеспечить ему независимость и устойчивость.
Что касается Бишкека, для меня большая честь участвовать в создании новой инициативы – фонда, который будет заниматься развитием и поддержкой современного искусства в регионе и получит собственный физический центр в Бишкеке.
Я много разговаривала с художниками, и многие говорят, что не хватает даже базового выставочного пространства. При этом сама особенность бишкекской сцены позволяет, как мне кажется, создать интересный институциональный формат – в значительной степени ориентированный на самих художников. Они смогут становиться художественными директорами и кураторами проектов. Возможно, появится сезонная структура – вариантов много. Моя задача здесь, наверное, быть структурным проводником: помочь построить проекты, которые смогут работать долго и разворачивать сцену через инициативы с продолжительным горизонтом.
Если возвращаться к вопросу о горизонте в десять лет – мне интересно продолжать усиливать региональную сцену, развивать здесь проекты, поддерживать диалог с художественными и академическими сообществами, с энтузиастами и меценатами. Я встречаю огромное количество невероятно вдохновляющих людей. И вижу, насколько радикально за последние десять лет изменилось отношение к поддержке искусства. Если я тоже приложила к этому хотя бы какие-то усилия, я очень счастлива. Но самое важное – что этот процесс происходит уже в целом.
И какие сроки у этих двух проектов? Когда мы увидим первые результаты?
Я планирую начинать уже сейчас – с постепенного запуска. Когда речь идет об институциональных проектах и строительстве инфраструктуры, физическое пространство всегда появляется не сразу.
Опыт «Целинного» до открытия самого здания многому меня научил. Мне кажется, постепенный запуск – наиболее органичный формат, потому что в процессе ты наблюдаешь и понимаешь, что действительно необходимо. Изначально, например, мы представляли «Целинный» как абсолютно гибридную институцию, больше ориентированную на международный контекст и новые проекты. Но в процессе диалога выяснилось, что существует колоссальный запрос на локальность и осмысление собственной идентичности. Мы проделали с этим большую работу, и мне кажется, Barsakelmes в каком-то смысле поставил в ней точку.
Этот опыт показал мне главное: сегодня невозможно создавать институцию вне диалога со средой. Иначе ты просто делаешь проекты, которые никому не нужны. Нужно создавать то, в чем существует глубокая необходимость. Поэтому и алматинский, и бишкекский проекты начинают формироваться уже сейчас. Они будут объявлены, а в следующем году появятся первые инициативы – возможно, выставочные проекты, публикации и другие форматы.
В алматинском проекте я очень хочу создать большой artist council – своего рода художественный или учебный совет, в который войдут значимые региональные и международные художники. Для студентов сама возможность регулярно встречаться и разговаривать с ними в профессиональном поле будет невероятно важна.
Мне кажется, для региона действительно наступил большой момент, и откладывать уже нельзя. А физическая инфраструктура обоих проектов, думаю, появится в течение ближайших трех лет.
Фотограф: Саид Атабек (Baiatar Studio)
Креативный продюсер: Жанна И
Креативный директор: Марина Аничкина
Директор моды: Мария Подгорбунская
Линейный продюсер: Маня Сахарова
Визажист, стилист по волосам: Динара Есмурза
Оператор: Сабира Жомарт
Монтаж: Дана Уразбаева
Ретушь: Валерия Саяпина
Наездники: Аманкелді Бекболат, Тайжан Нұрғиса
Лошади: Араб, Сұңқар
Отдельная благодарность Сабире Жомарт за помощь в организации съемки.