Казахский национальный театр драмы имени Мухтара Ауэзова 13 января 2026 года отмечает свое 100‑летие. Театр возник в Кызыл-Орде, на тот момент столице Казахской АССР. 13 января 1926 года его занавес впервые поднялся над сценой, где показали отрывок из легендарной трагедии «Енлик-Кебек» Мухтара Ауэзова. В 1929 году театр переехал в новую столицу – Алма-Ату, где труппа стремительно пополнялась яркими звездами сцены. С 1980 года гостей театра у главного входа встречает величественный памятнику Мухтару Ауэзову. Его создал алматинский скульптор Ескен Сергебаев. К 100-летию театра Tatler побеседовал с мастером о его работе, жизни и Ауэзове.
Каково значение Мухтара Ауэзова для культуры Казахстана?
Когда я еще учился в Ленинграде, моя дипломная работа была посвящена Абаю, и я искал о нем материалы. Так я наткнулся на роман «Путь Абая». Полностью его прочитав, я ощутил большое уважение к Ауэзову. Он – фундаментальная фигура, сформировавшая целый пласт культуры и мышления. При этом живым я его не застал – уже после того, как я выиграл конкурс на памятник, познакомился с его дочерью Лейлой Мухтаровной, она очень достойный и светлый человек.
Расскажите о конкурсе – как ваша работа выиграла проект?
Конкурс на скульптуру объявили в 1978 году, тогда в нем приняли участие 54 проекта со всего Советского Союза: из Москвы, Ленинграда, Кавказа и республик Центральной Азии. Я представил свой проект и занял первое место, после чего началась реализация. В Алматы тогда не было бронзолитейного завода, а в Москве и Ленинграде отливать было нельзя из-за закрытия городов к летним Олимпийским играм 1980 года. Поэтому памятник отливали в Баку.
Скульптура состояла из 28 частей, включая отдельно отлитые руки, ноги и корпус; голову переливали два раза. У памятника, к слову, было 14 вариантов – на последнем мы и остановились. В итоге статую установили в 1980 году – одновременно с открытием театра.
Поменялось ли ваше восприятие собственной работы с годами?
Сама скульптура для меня не изменилась, но со временем стало ясно, что памятник поставили неудачно – он слишком привязан к театру, тогда как памятник должен обозреваться со всех сторон, даже со спины. Если бы его вынесли ближе к проспекту Абая, где больше пространства, то восприятие было бы совсем другим. Когда памятник зажат архитектурой или привязан к зданию, он теряет половину своей силы, потому что скульптура должна дышать, а не быть как мебель.
На самом деле я бы хотел, чтобы человек чувствовал внутреннюю собранность, масштаб и спокойную силу в этом памятнике, потому что Ауэзов не был человеком внешнего пафоса. И если это считывается хотя бы на интуитивном уровне, значит, работа удалась.
Как вы относитесь к архитектуре театра и ее взаимодействию со скульптурой?
Честно говоря, сама архитектура театра мне никогда не нравилась: она тяжелая, нелепая, и памятник использовали как архитектурный ход, чтобы «спасти» здание, привязав к нему сильную художественную доминанту, из-за чего пострадала сама скульптура.
Я много раз писал письма, поднимал вопрос о переносе памятника, просил хотя бы убрать огромные фонари за ним – они давно не работают, не светятся, а просто висят и мешают восприятию. Каждый раз мне отвечали, что на это нет средств или что это слишком сложно, хотя на самом деле вопрос был не в сложности, а в желании.
Каких памятников сегодня не хватает Алматы?
Профессиональных, ведь проблема не в количестве, а в качестве их исполнения. Памятники – память народа: пока существует общество, они остаются частью его жизни. Именно поэтому в Европе скульптуры стоят веками, а в Египте – тысячелетиями. Памятник устаревает не от времени, а когда разрушается культурная среда; если сохраняется профессиональный уровень, памятник продолжает быть понятным новым поколениям. Казахстан – молодое государство, и я думаю, что у нас еще все впереди.
Есть ли у вас любимая работа?
Я всегда говорю, что у художника, как у многодетного отца, нет любимого ребенка. Но если быть совсем честным, то это скульптура аль-Фараби. Этот проект был задуман как большой философский комплекс с фигурой, аркой и рельефами, однако получилось реализовать только часть идеи. И все же по замыслу и внутреннему ощущению – это моя любимая работа.
Вернемся к началу вашей карьеры. Как вы пришли в профессию и как начиналось ваше художественное образование?
В детстве я лепил из того, что было под рукой – из черной глины, которую находил рядом. Так я лепил фигуры животных, людей и сушил их на солнце на крыше дома. Закончив седьмой класс, я не хотел обременять родителей дальнейшей учебой до 10-го класса. Сначала думал идти в летное училище, но однажды дядя увидел мои фигурки и привез их в художественное училище. Приемные экзамены уже закончились, однако комиссия вместе с председателем отметили, что я уже готовый скульптор, и меня взяли сначала условно, а потом зачислили окончательно.
Ленинградская академия дала мне понимание формы, веса, конструкции. Там все было строго – ничего нельзя было делать просто так, и каждая складка, линия имели значение. Это была настоящая школа – без нее невозможно стать настоящим скульптором. После окончания академии меня направили преподавать в Алматинское художественное училище, где я проработал несколько лет, а затем стал главным художником художественного комбината. Административная работа мне была неинтересна, и я ушел оттуда, после чего началась моя основная преподавательская деятельность в академии имени Жургенова, где я преподаю уже 47 лет с момента ее основания.
Современное же художественное образование сильно ослабло: раньше было 20 часов скульптуры в неделю, а сейчас – восемь. Нет натурщиков, платят копейки – проблема не в талантах, а в условиях и системе.
Как вы пережили распад Советского Союза с точки зрения художника?
Перестройка стала тяжелым временем, потому что художественный фонд развалился: заказы исчезли, художники оказались никому не нужны, многие выживали как могли, продавая работы за копейки, просто чтобы было на что жить и что поесть. Это был период, когда многие судьбы ломались, потому что не каждый художник способен стать предпринимателем. Многие ушли из профессии: кто-то уехал, спился, погиб, ведь художник – это человек, который живет не по коммерческим законам. Когда система исчезла, мы остались без опоры – это была трагедия целого поколения.
А были ли моменты в карьере, которыми хочется поделиться?
Во время работы с памятниками бывали и опасные случаи. Один раз это произошло еще в Ленинграде, когда я участвовал в работе над памятником комсомольцам Башкирии: четыре фигуры по 10 метров высотой, работа шла на большой высоте. Глину постоянно поливали, строительные леса были мокрые, я поскользнулся и сорвался примерно с 10-метровой высоты, но упал не прямо вниз, а по касательной, по фигуре, и в итоге сел на памятник. Если бы я упал на асфальт, то в живых меня бы уже не было.
Как относитесь к искусственному интеллекту?
Сейчас много говорят об искусственном интеллекте, но человечество уже проходило разные этапы: были взлеты и падения, периоды расцвета и упадка. Возможно, со временем все снова вернется к нормальной потребности в живом человеческом труде и искусстве.
Что происходит в вашей жизни сейчас?
Мне 85 лет, здоровье уже не то. У меня глаукома, и я много лет живу с этим диагнозом. Зрение постепенно уходит, читать уже не могу, телевизор смотрю с трудом, и слух тоже ослаб – хожу со слуховым аппаратом. Также не леплю лет 20, хотя руки помнят форму и пластику. Когда человек видит, он получает от мира все – свет, цвет, движение, луну, звезды, зелень деревьев и травы, а когда зрение уходит, мир как будто тухнет – и это, наверное, самое тяжелое ощущение.
Знаю, что прожил жизнь честно. Не воровал, не обманывал, работал, преподавал и делал свое дело. Многие крупные замыслы, особенно философские и комплексные проекты, так и не были реализованы полностью, как, например, проект аль-Фараби – он должен был быть совершенно иного масштаба и содержания, но остался в урезанном виде. Однако если что-то и останется после меня, то это будут мои памятники и ученики.
Сейчас для меня главное – передавать опыт, рассказывать студентам истории, делиться тем, что знаю, потому что даже простое присутствие и разговор иногда важнее, чем активная работа. Пока есть возможность говорить и быть полезным, я это делаю. В пожилом возрасте художник остается им не потому, что лепит или рисует – он мыслит формой, и даже если руки уже не работают, голова все равно продолжает думать, и это состояние никуда не девается.